Разум, который себя нашел: автобиография

Статья из Американского журнала общественного здравоохранения (American Journal of Public Health)

Пер. с англ. Н.Д. Фирсовой

 

Три недели – с 18 октября по 8 ноября 1902 года до того, как я покинул это учреждение и был переведен в госпиталь, я постоянно находился под замком, запертым на ключ (в обитой войлоком камере или в какой-то другой комнате) или перед глазами дежурного. Более половины этого времени я провел в аккуратном, но жестоком объятии смирительной рубашки – всего около трехсот часов.

Будучи подвергнутым ужасающему насилию, я содержался взаперти. Я был отрезан от всех прямых и косвенных связей с моим законно назначенным опекуном – моим собственным братом, а также со всеми другими родственниками и друзьями. Меня также отрезали от удовлетворительного общения с заведующим. Я дважды видел его, но столь короткое время, что не смог дать ему убедительного представления о моем положении. Эти беседы произошли в два воскресенья, которые выпали в период моего заключения, поскольку в воскресенье заведующий обычно проводил еженедельный осмотр.

Какая у меня была возможность успешно заявить о моем случае, если моей кафедрой была палата, обитая войлоком, а паствой – за исключением заведующего – те, кто мучил меня? В те времена мое сдерживаемое негодование изливалось наружу таким бессвязным образом, что в моих протестах было сложно найти зерно правоты и истины. Вообще-то мои речи не были бессвязными, я просто был многословен и перескакивал с одного на другое – естественные проявления возбуждения.

Заметки, которые мне удалось написать на клочках бумаги, предположительно были конфискованы Джекиллом-Хайдом. Во всяком случае, только через несколько месяцев заведующий был проинформирован о моем обращении, когда по моей просьбе (хотя я был тогда уже в другом месте), губернатор штата обсудил с ним этот вопрос. Как я организовал это обсуждение, будучи фактически заключенным в другом месте, будет рассказано в свое время. Только через несколько дней после того, как я покинул это учреждение и был помещен в другое, впервые за шесть недель я увидел своего опекуна. Знал ли он о лечении, которому я подвергся? Из своего офиса в Нью-Хейвене он несколько раз звонил помощнику врача и спрашивал о моем состоянии. Хотя Джекилл-Хайд сказал ему, что я очень взволнован и трудно контролируем, он даже не намекнул, что меня подвергают какой-то необычной жестокости. Доктор Джекилл обманул всех и, как выяснилось, обманул себя; если бы он тогда понял, что однажды я смогу сделать то, что сделал, его жестокость, несомненно, была бы им благоразумно пересмотрена.

Каким беспомощным и зависимым от милости санитаров может быть пациент, еще больше иллюстрируется поведением этого самого человека. Однажды, в течение третьей недели моих ночей в смирительной рубашке, я отказался принять лекарство, которое предлагал мне дежурный. Некоторое время я регулярно принимал эту безобидную смесь без протеста; но теперь я решил, что, поскольку дежурный отказал мне в большинстве моих просьб, я больше не должен выполнять все его требования. Он не стал спорить со мной, а просто сообщил о моем отказе доктору Джекиллу. Через несколько минут доктор Джекилл-Хайд, сопровождаемый тремя помощниками, вошел в обитую войлоком камеру. На ночь я был одет в смирительную рубашку. Мистер Хайд держал в руке резиновую трубку, дежурный с лекарством стоял рядом. В течение более двух лет общая угроза заключалась в том, что к «трубке» прибегнут, если я откажусь от лекарства или пищи. Я начал рассматривать это как миф; но ее присутствие в руках притеснителя убедило меня в реальности угрозы. Я видел, что доктор и его бандиты намереваются сделать, я уже перенес много пыток, но оказалось, для меня припасены еще.

«Что вы собираетесь с этим делать?» – спросил я, глядя на трубку.

«Дежурный говорит, что вы отказываетесь принимать лекарство. Мы собираемся заставить вас принять его».

«Я приму ваше старое лекарство», –  ответил я.

«У вас уже был шанс».

«Хорошо, – сказал я. «Засуньте это лекарство в меня любым способом, который вы считаете лучшим. Но придет время, когда вы пожалеете, что сделали это. Когда время придет, вам будет нелегко доказать, что у вас есть право принуждать пациента принимать лекарство, которое он сам предложил принять. Я знаю кое-что об этике вашей профессии. Вы не имеете права ничего делать с пациентом, кроме того, что для него полезно. Вы знаете это. Все, что вы пытаетесь сделать, это наказать меня, и я честно предупреждаю, я буду стоять у вас на пути до тех пор, пока вы не только будете уволены из этого учреждения, но и исключены из Государственного медицинского сообщества. Вы позорите свою профессию, и сообщество будет следить за вашим делом достаточно скоро, когда об этом узнают некоторые его члены, мои друзья. Кроме того, я сообщу о вашем поведении губернатору штата. Теперь, черт возьми, делайте свое черное дело!»

В моем положении это было довольно откровенно. Доктор был явно смущен. Если бы он не боялся потерять лицо перед сопровождающими, которые стояли рядом, я думаю, он дал бы мне шанс. Но у него было слишком много гордости и слишком мало мужественности, чтобы отступить от уже принятого ошибочного решения. Я больше не сопротивлялся, даже словесно, потому что больше не хотел, чтобы доктор отступил. Хотя я не ожидал процедуры с удовольствием, я собирался встретить ее мужественно. Он и сопровождающие знали, что я мог выкинуть трюк даже в смирительной рубашке, поэтому они приняли дополнительные меры предосторожности. Я лежал на спине, с матрасом между мной и полом. Один помощник держал меня. Другой стоял рядом с лекарством и воронкой, через которую, как только мистер Хайд вставит трубку мне в ноздрю, должна была вливаться доза. Третий дежурный стоял рядом, готовый применить силу. Хотя введение трубки, сделанное искусно, не должно вызывать страданий, процедура, проводимая мистером Хайдом, была болезненной. Он пытался, но не мог правильно вставить трубку, хотя я никоим образом не пытался его оттолкнуть. Его замешательство, казалось, лишило его руки всякой ловкости. После, того, что выглядело как десять минут неуклюжих попыток, хотя, вероятно, длилось вполовину меньше, он отказался от этого, но не раньше того, как мой нос стал кровоточить. Он был явно огорчен, уходя со своими бандитами. Я знал, что они скоро вернутся. Они так и сделали, вооружившись новым инструментом. На этот раз врач вставил мне между зубами большой деревянный колышек, чтобы открыть рот, который он обычно хотел закрыть. Затем он затолкнул мне в горло резиновую трубку, дежурный вставил воронку, и лекарство, а точнее жидкость – ее лечебные свойства не оказывали на меня влияния – было налито.

Клиффорд Уиттингем Бирс

Клиффорд Уиттингем Бирс

Поскольку скудные отчеты, отправленные моему опекуну в течение этих трех недель, показали, что состояние мое не улучшается, как он надеялся, он предпринял поездку в учреждение, чтобы выяснить, в чем дело. По прибытии его встретил ни кто иной, как доктор Джекилл, который сказал ему, что я в очень возбужденном состоянии, что, как он намекал, лишь усугубится при личной беседе. Для человека видеть своего брата в таком тяжелом положении, как мое, довольно тяжелое испытание, и хотя мой опекун находился в нескольких сотнях футов от моей тюремной камеры, естественно, его отговаривали от приближения ко мне. Доктор Джекилл сказал ему, что было необходимо «ограничить» меня и поместить в «уединение» (профессиональные эвфемизмы для смирительной рубашки и обитой войлоком камеры), но не было даже намека на то, что со мной грубо обходятся. Политика доктора Джекилла, несомненно, была вдохновлена знанием, что если я когда-либо окажусь в зоне слышимости моего опекуна, ничто не помешает мне дать ему обстоятельный отчет о моих страданиях, которые в то время были бы подтверждены синяком под глазом.

 

@American Public Health Association